Яннис Царухис-царь богемы и живописи Алексей Гришин

Человек-эпоха, выразивший в себе всю богемную жизнь Афин ХХ века, художник, поэт, постановщик и переводчик древних трагедий, примиривший в себе и творчески переработавший традиции востока и запада, просвещенной буржуазии и простонародья по крайней мере за полвека до их реального сближения. Яннис Царухис, пропустивший через себя всю культурную жизнь Греции и довоенного и послевоенного периодов, был сам по себе целой творческой мастерской, где, словно краски на палитре художника, смешались картины и стихи, танец и драматургия, история и современность. «Я настолько хороший актер, что сумел убедить всех, что я художник», говаривал о себе Царухис, привыкший преуспевать в любом искусстве, но никогда не забывавший взглянуть со стороны на свое творчество с присущей ему самоиронией. В этом году патриарху греческой культурной жизни исполнилось бы 100 лет.

Уже с самых ранних лет Яннис тянулся к тому, в чем нашел свое призвание на всю жизнь. Оказавшись в шестилетнем возрасте в театре во время Первой мировой войны, мальчик стал бредить не танковыми прорывами и контрэскарпами, а сценой и кулисами. Маленький Яннис изготовил из картона целую сцену наподобие игрушечного рождественского вертепа и давал на ней представления с картонными актерами. Его постановки были слишком серьёзны для сверстников, и Яннису приходилось привязывать своего младшего брата к стулу, чтобы удержать в своем театре хотя бы одного зрителя.
Так же с самого раннего возраста мальчик осознает, что существует разделение на два мира, две культурные традиции – западную и восточную, причем на всех уровнях, начиная от одежды и кончая искусством. Впрочем, на вопросы маленького Янниса, почему одни люди носят самобытные и выразительные костюмы, а другие выдержанные сюртуки, шляпы и стильные платья, он получал стандартный для зажиточной буржуазной семьи ответ: мол, это простонародье, неграмотное и неотесанное, а мы носим европейскую одежду, как предписывает парижская мода. Неуд

овлетворенность Янниса этим ответом проявилась уже в юношеском возрасте. Чопорная буржуазия стала избегать его из-за свободного стиля в одежде и общении. Даже его старшая сестра жаловалась, что он позорит семью, расхаживая по городу в свободной рубахе с расстегнутым воротом, в льняных штанах и парусиновых туфлях на босу ногу. Как же так, ведь прабабка была фрейлиной при дворе Оттона! А тут еще эта тяга к художествам…
Когда Яннису было 17 лет, и он окончил гимназию, отец, преуспевающий коммерсант, чье дело процветало на улице Гермеса, главном торговом квартале Афин, призвал его к себе и строго сказал: «Если ты сможешь меня заверить, что ты талантлив и что ты станешь известным художником, мое тебе благословение. Но если ты не добьешься успеха, что же ты будешь делать тогда?». «Я могу сказать тебе только то, что у меня есть упорство и терпение», – ответил юноша. Родители смирились, но учиться все же пришлось. По настоянию отца Яннис поступил на факультет Изящных Искусств Политехнического университета.

Формализованной учебы он не любил. «Какое там образование? Я так его и не получил. Я был плохим учеником. Только однажды мне поставили «10», и то эту оценку не признал педагогический совет. Диплома я так и не получил», вспоминал художник многие годы спустя.

Едва достигнув двадцати лет, Царухис уже познакомился с людьми, на долгие годы вперед определившими его творчество: со специалистом по византийской живописи Фотисом Кондоглу и режиссером Каролосом Куном, с которым он впоследствии поставит множество спектаклей.
Кондоглу переживал, что увлечение молодого Царухиса византийской живописью, сопровождавшееся долгими поездками на Афон, оказалось краткосрочным, но Яннис изучил ее достаточно, чтобы понять ее место в мировом искусстве, в греческом самосознании и эстетике и своем собственном творчестве. Как и все греки, он свято верил в преемственность и непрерывность греческой культурной традиции. «В византийской живописи древнегреческие элементы проступают там, где выражена вера в человека», говорил он.
Уже в тот период Царухис начинает очень много писать. Хотя он восхищался Леонардо да Винчи и Альбрехтом Дюрером, образцами ему служили Сезан, Пикассо и Матис. Среди многочисленных натюрмортов и пейзажей одной из сквозных тем его живописи становится образ молодого мужчины. Мужская красота вдохновляла Царухиса настолько, что моряки из портовых таверн выглядят на его полотнах как полубоги, а простым чертам их лиц придается одухотворенность внутреннего мира.
Тогда же Царухис начинает писать стихи – явно сюрреалистические, хотя он еще и понятия не имеет об этом направлении, французских сюрреалистов не читал, а Андреас Эмбирикос и Никос Энгонопулос, с которыми он познакомится впоследствии, еще не издали своих стихов. Недаром впоследствии его назовут «Артюром Рембо в живописи», ведь этот поэт считается предвестником символизма и сюрреализма.
По словам Царухиса, искусство было для него «поиском спокойствия, равновесия и утешения, болеутоляющим для несчастного современного человека, жертвы неверно истолкованной свободы». При этом искусство по определению не может быть товаром, ибо «принадлежит тем, кто его понимает».

В двадцатипятилетнем возрасте Царухис отправляется учиться в Париж. Вернувшись из признанной культурной столицы западного мира, художник, всегда находившийся на стыке времен и культур, обращается к народному театру в лице Сотириса Спатариса, прославившегося профессиональными постановками театра теней с участием самобытного персонажа Карагёзиса. «Карагёзис стал для меня своего рода дантовым Вергилием, преподав великие уроки», вспоминал впоследствии художник. Сын Сотириса Евгениос советовал ему не только рисовать, но и ставить спектакли с Карагёзисом. Царухис последовал его совету, и его представления в народном стиле всегда собирали полный двор публики.
Не чуждо было Царухису и русское искусство. В 1938 году он выполняет декорации к постановке «Петрушки» Стравинского, а затем для «Спящей красавицы» Чайковского и спектакля «Три сестры» Чехова, для которого он старательно раскрашивал листочки на березах – в ярко зеленый снаружи и сероватые изнутри – чтобы добиться густой и живой зелени, характерной для русского пейзажа.
В 1938 году в Афинах состоялась первая выставка художника, но наступившее, казалось бы, благополучие было прервано войной. Как вспоминал Царухис, на албанском фронте у него было только две книги – давидовы псалмы и «Таис» Анатоля Франса. По признанию молодого Царухиса, легкий Анатоль Франс лучше развеивал страх от постоянных обстрелов.
В период оккупации его увлек театр. Он не только разрабатывает декорации и костюмы, но и играет сам, в том числе женские роли – Аиду, Веселую вдову, Травиату. На этих представлениях всегда появлялись поэт-сюрреалист А.Эмбирикос и писатель М.Карагацис. Спектакли ставились по частным домам. Дочь Карагациса Марина вспоминает, как Царухис преобразил меланхоличную гостиную их дома в царский дворец времен короля Оттона. Его царственную супругу Амалию играл сам Царухис, а сама пьеса была написана Карагацисом.

Когда оккупации приходит конец, Царухис снимает студию рядом с центральной афинской площадью Синтагма и с головой окунается в «богемную жизнь, веселые вечеринки и кутеж, доводящий до полного безденежья». В числе его друзей Кун, Какояннис, Эмбирикос, Энгонопулос, Карагацис, Какояннис, Сеферис. По воспоминаниям его гостей, в этой студии всегда царил хаос из несовместимых предметов: редких книг по искусству, бульварных журналов, пластинок, сложенной кучей одежды, немытых тарелок и сковородок в раковине и, конечно, картин, эскизов, набросков, макетов, статуй и гирлянд из высушенных цветов.

В 51-м году к Царухису начинает приходить известность. Он выставляется в Париже и Лондоне. Во время выставки в средоточии культурной жизни Афин дворце Заппион полиция вынуждает его изъять из экспозиции картину с двумя моряками, обнаженным и одетым.
В 58-м году художник через оперную диву Марию Калас знакомится с Аристотелем Онасисом, но это знакомство вовсе не принесло ему богатство. В каком-то смысле произошло даже наоборот. Его друзья вспоминают эпизод, когда Онасис заплатил за целую компанию в роскошном парижском ресторане, причем заплатил, как платят только магнаты – не наличными, которых никогда при нем не было, а чеком. Поскольку Царухис был единственным кроме него греком в этой компании, Онасис доверительно попросил его оставить чаевые, и художнику пришлось, чтобы не ударить в грязь лицом, расстаться с последними 600 франками, которые у него были.

Через Калас Царухис знакомится и с Франко Дзефирели. К тому времени Яннис уже был известным театральным оформителем и создавал декорации для самых знаменитых сценических площадок. В 1962 году он ставил «Норму» для Каллас в Эпидавре, а в 1965 делал декорации и костюмы для постановки «Троянок» знаменитого режиссера Какоянниса в Париже. Онасис же считал Царухиса модельером, постоянно слыша, как Мария Калас собирается к нему на примерку.

Парадокс здесь в том, что Царухис в принципе отрицательно относился к моде как к коммерческому явлению и отвергал ее претензии на настоящее искусство. Само сочетание «высокая мода» вызывало у него отторжение. По его мнению, смена моды чуть ли не каждый сезон говорит лишь о несовершенстве замысла модельеров, остающихся ремесленниками, но имеющих при этом большие претензии. Древние больше двух веков сохраняли моду на дорийский хитон, нынешняя же переменчивость моды указывает на то, что она так и не может выработать верных и устойчивых решений, говорил художник. Кстати, подобный взгляд он распространял на многие явления своего времени, говоря: «В наш век нет никакого прогресса, кроме как в технике».
К своим же собственным произведениям он относился с безмерной придирчивостью и тщанием. Ставя с Куном «Птицы» Аристофана, художник продумывал до мельчайших деталей костюмы птиц с причудливыми клювами и крыльями. Он дорабатывал до бесконечного совершенства каждую деталь, так что Кун уже начинал приговаривать: «Давай уже заканчивай, Яннис».
Но превыше всего Царухис ценил те свои работы, которые он выполнял самостоятельно, а не в соавторстве. Такая возможность появилась у него в 70-х годах, когда к нему пришла заслуженная слава.

«Если у меня есть время, я стараюсь делать сам всю постановку от начала до конца и нести за нее всю ответственность. Чем старше я становлюсь, тем труднее мне становится находить общий язык с режиссерами», говорил Царухис. По его мнению, театр превращался в закрытую клановую сферу, полную догм и предрассудков. Художник призывал интеллигенцию, не входящую в профессиональные театральные круги, привнести в театр свежую струю и разметать рутину сложившейся режиссуры.
Царухис считал, что искусство во все времена должно протягивать все новые и новые культурные нити. При таком подходе постановка даже древней трагедии должна отсылать зрителя к современным ему и значимым для него событиям. В его постановке «Троянок» Еврипида (1977 г.) о лишенных родины женщинах из разрушенной Трои костюмы и антураж отсылают к Малоазийской катастрофе 1922 года, когда сотни тысяч жителей процветающего греческого города Смирна превратились в беженцев.

Таким образом, Царухис продолжил линию греческой трагедии, насыщенной, помимо богатого мифологического содержания, реминисценциями на актуальные политические темы. Царусис выступал против исторических постановок немецкой школы, аутентичный подход которой стремился воссоздать утерянные реалии. Художнику такая трактовка казалась выхолощенной и чуждой, потому что для него как для грека древняя трагедия оставалась актуальным искусством, не могущим закрывать глаза на животрепещущие проблемы, такие, например, как оккупация Северного Кипра, снова вызвавшая потоки беженцев. Для этой постановки Царусису пришлось заново переложить на современный язык древний текст. Также он переводил для своих постановок «Медею» Еврипида, «Ореста» и «Семеро против Фив» Эсхила, а «Вакханок» Еврипида на французский.

При постановке древних трагедий Царусис исповедовал принцип аналогии, соединения прошлого с настоящим, а не историзма. Так, изысканный ионический пеплос Елены в его спектакле заменен пляжным костюмом с кружевной шляпкой, а Андромаха, носившая более сдержанный дорический пеплос, одета в строгое платье. В игре Царухис также требовал от актеров естественности, призывая их забыть о том, что они древние герои и искать более близкие им психологические мотивы.
Пересечение культурных линий – один из основополагающих принципов Царухиса в искусстве. На его картине «Святой Севастьян» только красотой тела отсылает к творению Тициана. Грек представил воина одетого на современный лад в шорты, а расстреливают его два солдата в форме. Именно приверженность Царухиса одновременно и прошлому и настоящему, и востоку и западу, и аристократической и простонародной культуре оправдывают слова Маноса Хатзидакиса: «Царухис был творцом, с абсолютной искренностью живший в своих противоречиях».
Искренность была кредо Царухиса не только в творчестве, но и в жизни. По рассказам современников, но на дух не переносил людей, строящих из себя нечто большее или хотя бы иное, чем они есть. Он и к формальностям-то относился с большим недоверием. Всегда находясь в самом средоточии культурной жизни Афин, он отказывался переступить порог министерства культуры, заставляя министра встречаться с ним в кафе.
И в новаторстве Царухису не было равных. В его времена невозможно было представить себе постановку без занавеса, а Царухис заменял его на бьющие фонтаном струи воды, скрывающие от зрителей смену декораций на сцене. И изобретательности ему было не занимать. Блестящие костюмы и декорации к «Персам» были сделаны из подручного материала, в ход шли даже металлические баночки от прохладительных напитков.
За его долгую жизнь признание Царухиса все росло и росло. В 82 году был учрежден Фонд его имени, к которому сам художник, впрочем, относился с иронией. «Название «Фонд Царухиса» мне кажется помпезным и напоминает пословицу «Не в свои сани не садись». Это был просто склад, защищающий от ветра и дождя мои работы, которые борьба за существование не заставила меня продать», – говорил художник.

Знавшие его люди отмечали, что с возрастом он становился все красивее и красивее, а в старости обрел совершенно одухотворенный и при этом импозантный вид. До самой смерти он танцевал свой любимый танец зейбекико, считая его орфическим и глубоко человечным танцем. Как в юности, ходил он в портовые заведения, где собирались молодые матросы, и так же, как и 50 лет назад, жадно вдыхал ароматы вина, табака и крепких мужских тел.
Как-то две пожилые соседки спросили его после одной телепередачи, где он танцевал зейбекико, не было ли это монтажом, ведь нельзя же в его возрасте так танцевать. «Конечно, это был монтаж», пряча улыбку в бороде, ответил Яннис.
В 89 году Янниса Царухиса не стало. Он ушел, оставив после себя целую эпоху, свои картины, учеников и последователей, среди которых и постановщик церемонии открытия олимпийских игр в Афинах Димитрис Папаионну, с благодарностью вспоминающий своего учителя, открывшего ему дверь в мир искусства, принадлежащего уже следующему веку.