Баян русской песни команда Э-Р

 
Утехи и успехи
В первом номере журнала «Буфф» за 1909 год появилась следующая информация:
«Юрий Спиридонович Морфесси, сегодня впервые выступивший перед московской публикой в роли Лоренти, несмотря на то, что всего шесть лет поет на опереточной сцене, уже хорошо известен всему театральному миру как интеллигентный, талантливый артист и обладатель краси-вого баритона.
Уроженец Одессы, грек по происхождению, он никогда не думал, что попадет на сцену. Окончив греческое училище, он поступил в художественную школу, готовясь на звание архитектора. Увлекаясь театром и часто устраивая любительские спектакли, он критически относился к своим собственным силам и не думал о возможности применить их на деле...»
Сообщение журнала «Буфф» очень похоже на то, что ныне называют модным словом «презентация». Следует лишь кое-что уточнить: молодой артист родился в Греции, в семье Спиридона Морфесси и Марии Канари. Когда Юрию исполнился год, родители покинули Афины и в поисках лучшей доли перебрались в Одессу.
Когда-то Морфесси славились богатством, начало кото¬рому положил прадед Юрия Спиридоновича по материнской линии – отчаянный морской пират. Дед Юрия Спиридоновича имел даже несколько собственных пароходов. Увы, в русско-турецкую войну 1877–1878 годов флот Морфесси, гру¬женный большой партией хлеба, был потоплен.
Чтобы прокормить семью, отец Юрия, Спиридон Морфесси, хватался буквально за все. Ко всему прочему он обладал прекрасным голосом. Любимой его песней был популярный тогда «Пловец» на стихи Н.Языкова:

«Нелюдимо наше море, День и ночь шумит оно; В роковом его просторе Много бед погребено...»
Море, лишившее семью средств к существованию, однажды поглотило и сорокапятилетнего Спиридона Морфесси, который во время прогулки на яхте попал в жестокий шторм.
Мать, Мария Поньтетовна, определила младшего сына в греческое коммерческое училище (другие дети Денис и Надя уже зани¬мались музыкой), где у мальчика обнаружились хорошие способности к рисованию и черчению. Но Юрий увлекся выступлениями в училищном церковном хоре, за что ему платили двенадцать рублей в месяц. Он пел и в частных домах, так что все вместе взятое приносило ему доход, равный заработку среднего чиновника. Деньги Юрий всегда отдавал матери.
В юношеском возрасте Юрий впервые записывается на фонограф. Гуляя с приятелями в Детском парке, он обратил внимание на грека, зазывавшего прохожих к загадочному аппарату. Юрию не терпелось знать, как воспринимается его пение со стороны, и он запел самый модный в Одессе романс:
«Задремал тихий сад,
Ночь повеяла томной прохладой…
Когда он кончил, публика зааплодировала – пение понравилось. Потом Юрий прослушал свою запись и остался чрезвычайно доволен – голос звучал почти как у Баттистини. Проходя через несколько дней по Детскому парку, Юрий снова услышал свое пение. Юрий возмутился до глубины души: на его голосе зарабатывают, а он сам с этого ничего не имеет. Грек не стал упираться и уплатил юно¬ше три рубля. Так будущий «баян русской песни», как, по преданию, назвал его Ф.Шаляпин, начал постигать азы эстрадной коммерции.
Юрий решает всерьез заняться своим певческим образованием. Нотной грамоте его обучил старший брат, служивший регентом в одесском Кафедральном соборе, куда он определил брата певчим, чтобы тот прошел хорошую вокальную школу и научился правильной постановке дыхания. Денис Спиридонович обладал неплохими композиторскими данными, и ряд его романсов Юрий Морфесси постоянно включал в свои программы.
Ярким событием на заре творческой деятельности юного Морфесси стала встреча с известным итальянским баритоном Маттиа Баттистини, которому его представила Элеонора Павловна Цакни – жена издателя «Южного обозрения» Н.П.Цакни. Кстати, их дочь вышла замуж за будущего писателя Ивана Бунина.
Баттистини подсел к роялю, – вспоминал Морфесси, – взял ноты и обратился ко мне по-фран-цузски:
– Повторите!
Я, успевший наслушаться Баттистини в целом ряде опер, взял эту ноту в его же собственном стиле и духе. Сняв с клавишей свои длинные, тонкие пальцы, полубог посмотрел на меня с изумлением:
– Молодой человек, да у вас редкий подражательный талант! Мой голос вы передаете с неописуемой точностью!
И, обратившись к моему покровителю, Баттистини продолжал:
– Ему необходимо ехать в Италию и прямо поступить к знаменитому Коттони и он сделает себе мировое имя. Пошлите его в Италию не теряя времени».
Но Юрий не мог позволить себе роскошь продолжать образование в Европе за счет семьи, зная, что мать и сестра нуждаются в его помощи. Он становится вольноприходящим учеником Одесской консерватории по классу вокала, который вел П.Б.Борисов, артист Большого театра. Павел Борисо¬вич сразу обратил внимание на незаурядные артистические данные Юрия Морфесси – его сочный, красивого тембра, баритон и импозантную сценическую внешность – и уже спустя год пригласил его принять участие в своем бенефисном спектакле – опере Гуно «Фауст».

Бенефис прошел удачно, и в городе заговорили о новом таланте Одесской оперы, но страсть к авантюрным приключениям не раз ставила молодого Морфесси в трудное положение. Как-то за неделю до очень престижного концерта в Славянском обществе он соблазнился на небольшое морское путешествие на ледоколе. В пути на корабль поступила команда изменить курс. Выступление оказалось под угрозой. Но капитан, пригласивший Морфесси в эту поездку, постарался выручить его и завернул в Одессу.
Одна из матросских песен, услышанных им на ледоколе, так поразила его, что он переписал ее текст и сделал музыкальную обработку. Песня называлась «Вахта кочегара», а сегодня она известна всем под названием «Раскинулось море широко». Впоследствии она стала первой песней Юрия Морфесси, записанной на пластинку. Это произошло в Вильно, где певец находился на гастролях с киевской опереттой.
К Морфесси приходит настоящий успех, его имя стано¬вится известным и меломанам Петербурга и Москвы. Столичные антрепре¬неры предлагают Юрию Спиридоновичу самые выгодные контракты. Морфесси останавливает свой выбор на Петербурге, приняв приглашение известного исполнителя цыганских песен Н.Северского.
Не проработав и сезона в «цыганском» театре, Морфесси уходит на контрактов «Олимпию», но при этом постоянно участвует в разовых постановках с В.Пионтковской, Н.Монаховым и тем же Н.Северским в «Буффе», «Кривом зеркале», Панаевском театре. Очень скоро Морфесси становится любимцем Петербурга.
Царская милость
Царю нравилось пение Морфесси. Его тембр голоса – «со слезой», сама манера исполнения, отвечающая пред¬ставлениям монарха о широте характера русского человека, умеющего и от души веселиться, и глубоко переживать, и терзаться мыслию по поводу собственного предназначения. Николай считал, что лучшего исполнителя романсов и на¬родных песен на Руси не сыскать, и стал приглашать Юрия Спиридоновича чуть ли не на каждый высокопоставленный прием. Часто слушали его и Великие княжны с Цесаревичем. Удостоился Морфесси чести, которой не оказывали даже Шаляпину, – петь перед царем в приватной обстановке.
«На Кронштадтском рейде отдала якорь мощная англий¬ская эскадра. Молодой талантливый адмирал Битти, краса и надежда Британского флота, был гостем Русского Императора, – рассказывает Морфесси.
…Я пел без конца перед адмиралом Битти, его штабом и офицерами его эскадры... Аплодисменты, выкрики, топот ног, раскрасневшиеся ли¬ца... Я изнемог, пересохло в горле, пот катил градом, и моя поддевка, русская малиновая рубаха моя – все хоть выжми!.. А когда я умолк – заговорило шампанское. Пили за Государя Императора, пили за Короля Георга, за Россию, за русский флот, за великобританский...
Наутро я проснулся хотя и с не совсем свежей головой, но в отличном настроении… И тут – телефонограмма:
– Вы, господин Морфесси, приглашены петь на яхте «Полярная Звезда» в присутствии Их Величества. Благово¬лите вместе с вашими аккомпаниаторами пожаловать к восьми часам вечера к Николаевскому мосту…

Я в первый раз имел возможность близко и долго наблюдать Государя. Он как-то вдруг оча-ровывал, подкупал и своей внешностью и своей благородной простотой. И чем дальше, тем это впечатление усугублялось. Нельзя было оторваться от его мягких фиолетовых глаз, с каким-то необыкновенным разрезом, которого я никогда больше ни у кого не видел. Я сидел насупротив Государя, имея справа и слева от себя Кирилла Владимировича и Викторию Федоровну... А когда я начал петь, тотчас за мною устроились со своими гитарами Саша Макаров и де-Лазари.
...Государь удалился, а мы все остались, и я еще долго пел в кают-компании. Да, Флаг-капитан Нилов, провожав¬ший Государя и потом вернувшийся, улучив минутку, сообщил мне:
– Государь в восторге от вашего пения. Вы удостоились еще небывалой для артиста чести: вы приглашены на Им¬ператорскую яхту, в шхеры, и в течение трех дней будете гостем Их Величеств...
Это было 17 июня 1914 года. 17 июля меня вызвал в Петергоф Флаг-капитан Нилов для вручения Царской милости. Но, увы, 19 июля была объявлена война... Поездке в шхеры не суждено было осуществиться...
За пение на «Полярной Звезде» я удостоился Высочай¬шего подарка – запонок с бриллиантовыми орлами».
Перекати-поле
Война сразу преобразила облик российских городов. В программах сольных концертов Морфесси появились патриотические песни. Он жертвовал не только свои гонорары, но и занимался сбором денег «в пользу раненых и увечных воинов», для чего правительство выделило ему пароход «Цесаревич Алексей».
Успевает Юрий Спиридонович и помочь старым друзьям. В конце 1914 года в Одесском цирке состоялся бенефис Ивана Заикина. Для участия в концерте знаменитый борец пригласил своих давних приятелей: куплетиста Сергея Сокольского, клоуна Жакомино и Юрия Морфесси, которого попросил поставить это представление.
И все же, думается, Юрий Спиридонович был далек от чувства полной безмятежности. Симптомы тревоги усили¬вались с каждым днем. Газеты сообщали о нехватке про¬довольствия, забастовках рабочих, неудачах на фронте...
Он решает на время уехать. Готовясь к неизведанному маршруту по Сибири, по причине усиливающейся повсюду смуты, Морфесси (вместе с Ф.И.Шаляпиным) берет уроки бокса у негра-профессионала. Первые концерты в Вологде и Перми, потом в Екатеринбурге, Омске, Чите, Владивостоке и даже в Маньчжурии и Харбине. Грандиозный успех. Но тут из Петрограда приходит весть о свержении Временного правительства.
Зима прошла в тревожной неопределенности. Но ни война, ни голод, ни полная разруха не довершили падения большевиков. Петроград пустел, театры закрывались. Уехали Пионтковская, Иза Кремер, Вавич, Плевицкая, Вертинский...
«Прощай ты, Новая Деревня, Прощай, цыганская любовь, Еще прощай, подруга дорогая, Кто знает, возвращусь ли вновь...»

От старого приятеля, киноантрепренера Дранкова, у ко¬торого Морфесси когда-то снимался в картине, пришло при¬глашение дать в Киеве несколько концертов. Юрий Спиридонович покидал Петроград налегке, рассчитывая, что через месяц-другой с новой властью будет покончено, и он спокойно вернется.
Но в Киеве вскоре к власти пришел Петлюра, бывший, в представлении Морфесси, ни¬чуть не лучше большевиков. Артисту удалось с помощью консула, ведающего греческими делами получить нор¬мальное место в одном из трех вагонов, зафрахтованных греческой колонией, тоже покидавшей Киев.
Через два дня Юрий Спиридонович был уже дома, у матери, и наслаждался теплом родного очага. Бродил по ули¬цам, а в памяти всплывали видения далекой юности. Де¬тский парк... Хитрый грек с фонографом... Толпа зевак, аплодирующая ему... Однако город его детства и юности сильно изменился.
«Одесса тех лет – свидетельствует Леонид Утесов, – могла удивить любого, даже видавшего виды человека странным смешением языков, национальностей и властей.
Город был разделен на три зоны: французскую, грече¬скую  и украинскую – гетмана Скоропадского. На улицах патрулировали греческие моряки. Синяя форма и белые, до колен, гетры на пуговицах делали их похожими на оперных статистов...»
Заложив в банке драгоценности, привезенные из Петрограда, Морфесси открывает в Одессе Дом артиста, ставший своеобразным культурным центром и пристанищем будущих эмигрантов. Дела у Морфесси шли неплохо. Но вот большевистская конница ворвалась в Одессу, на¬водя страх и ужас на местных обывателей и замешкавшуюся с отъездом интеллигенцию.
Морфесси решил ехать в тихую курортную Ялту. Пытаясь вернуть из банка заложенные драгоценности, Юрий Спиридонович имел беседу со знаменитым матросом Дыбенко, завоевате-лем Крыма. Красный командарм объяснил артисту, что все ценности Одесского банка отправлены в Москву, куда ему и надлежит обратиться. О поездке в столицу большевиков Морфесси и думать не хотел....
В полусонной Ялте Морфесси долго не задержался. Увидев в ялтинской гавани греческий миноносец «Пантера», Юрий Спиридонович понял, что это его единственный шанс.
«Пантера» направлялась в Грецию – родину Морфесси, такую же далекую и чужую, каким стал для него оставленный Петроград. Стоя на корме и прощаясь с тающей в дымке Ялтой и белым силуэтом Ай-Петри, Юрий Спиридонович вдруг тихо запел:

«Уедем, товарищ, далеко, Подальше от родной земли...»
В Константинополе, где оседала русская эмиграция, Морфесси сошел на берег. Иза Кремер пела в одном ресторане, Александр Вертинский – в другом, Настя Полякова – в третьем... Все это напоминало пир во время чумы. Пионтковская, открывшая здесь собственный театр «Паризиана», предложила Морфесси петь у нее. Там собирались сливки экспедиционного кор-пуса, и Морфесси зажил иллюзиями прежнего: сытая публика, звон бо¬калов, смех красивых женщин, и он на эстраде – в черном фраке и ослепительной манишке. Уже забытые крики «браво», хлопанье пробок шампанского, истерические возгласы экзальтированных особ... А Юрий Спиридонович вытирает со лба капли пота и счастливо думает: «Пока жив хоть один русский, будет жить и романс».
...Какие-то дамы лезут целоваться... На подносе торжест¬венно подают целый ворох незнакомых ему кредиток, на¬поминая, что все то, похожее на сон, происходит не в Петербурге, а на чужой стороне.
Вскоре в складчину с Настей Поляковой Морфесси открывает новый ресторан «Стрельна». Коммерческий расчет и тут не обманул его: публика валом валила в заведение Морфесси. Но неожиданно турецкие власти потребовали уплаты якобы подоходного налога – пять тысяч лир! На следующий день вместе с Настей Поляковой, Сашей Макаровым и другими артистами Юрий Спиридонович тайно отбыл в Венецию…
В итоге Морфесси прочно обосновывается в Париже. Художественные силы русской эмиграции, сосредоточившиеся в «столице мира», едва ли не превышали по своему духовному потенциалу то, что осталось в растерзанной гражданской войной России.
Поначалу Юрий Спиридонович поет в «Тройке», а потом его приглашают в фешенебельный ре-сторан «Кавказ», где во всем ощущалась ностальгическая память по Тифлису и Батуму. Морфесси выходил на сцену в роскошном кавказском костюме, начиная выступление с хором черкесов:
«Тогда мы грянем всем Кавказом На все наречья, все лады,
Одной душой, единым разом: Ала-верды, ала-верды...»
Вскоре Морфесси переходит в дорогой и шикарный «Эрмитаж» на Комартене, о котором сохранились воспоминания у Вертинского:
«Конечно, «Эрмитаж» был русским постольку поскольку, вернее, таким, каким себе представляли «русское» иностранцы. Вроде тех «русских» фильмов, которые фабрикуются в Голливуде, с великими князьями в главных ролях, с «роковыми» женщинами, с какими-нибудь «Принцессами Сония» или «Тания», с «кавьяр рюсс» – русской зернистой икрой и прочей раз¬весистой клюквой». Перечисляя исполнителей, выступавших в «Эрмитаже», Вертинский пишет: «Пел Юрий Морфесси – все еще жизнерадостный, хотя и поседевший».
Кстати, по словам Морфесси, у Вертинского еще со времен Константинополя был поддельный греческий паспорт, с которым он мог свободно путешествовать везде, кроме Греции. Так что греческое гражданство – это изобретение вовсе не 90-х годов.
В 1929 году у Морфесси были гастроли в Прибалтику. После стольких лет разлуки с родиной он вдруг услышал на улицах Риги рус¬скую речь, а извозчик, как в старые добрые вре¬мена, обратился к нему: «Куда прикажете, барин?»
Кочуя по дорогам Эстонии и Латвии, Юрий Спиридонович писал в дневнике: «Порою у меня была полная иллюзия. Россия? Россия, да и только! Подлинная, бытовая Россия. Звон колоколов, обилие снега. Санный путь. Русская запряжка, русские бубенцы. Чисто русский пейзаж с осо-бенным настроением, с особенной равнинной тоской. И было радостно и в то же время щемяще больно от сознания, что где-то совсем близко твоя родина томится в тисках неслы¬ханной тирании».
Довольно продолжительный период Морфесси прожил в Югославии – с 1935 по 1941 год. Нашелся человек, который хорошо знал его в эти годы – замечательный артист, популярный эстрадный исполни¬тель 30–40-х годов Константин Тарасович Сокольский (1904–1991). Незадолго до своей кончины он  рассказывал: